Почему жители Москвы не доверяют друг другу и не хотят здесь жить? Сколько человек на самом деле проживает в столице? Почему Москва все-таки «резиновая»? Кто и зачем извратил понятие «хипстерский урбанизм»? Об этом «Лента.ру» поговорила с Виктором Вахштайном, директором Центра социологических исследований РАНХиГС, профессором «Шанинки», сотрудником Школы городского развития Манчестерского университета.

Вы неоднократно говорили, что в Москве доверяют другу один процент населения, то есть это общество взаимного недоверия. Так все же, что собой представляет Москва в плане межличностных коммуникаций?

Виктор Вахштайн: Когда социологи говорят о межличностной коммуникации в городе, они, как правило, упоминают два взаимосвязанных сюжета.

Первый — это проблема публичных пространств, мест, в которых горожане встречаются лицом к лицу. Считается, что такие пространства формируют идентичность города, потому что именно здесь его жители сталкиваются друг с другом не как «коллеги», «друзья» или «собутыльники», а именно как «горожане». В Москве (как, впрочем, и во многих крупных российских городах) проблема общественных пространств стоит очень остро. На протяжении последних десятилетий они либо приватизировались и застраивались, либо стратегически уничтожались. Здесь показателен пример Манежной площади — источника постоянного беспокойства властей. Когда проектировался комплекс «Охотный ряд», перед архитекторами поставили задачу: сделать невозможным скопление больших масс людей в этом пространстве; задача была изящно решена — площадь стала крышей торгового центра, что, однако, не помешало спонтанной мобилизации протестующих несколько лет назад.

Город, в котором нет публичных мест, жестко делится на «пространство дома», «пространство работы» и «пространство транзита». Ваша жизнь поделена между квартирой, офисом и метро/автомобилем/электричкой. Отсюда весь ужас российских подъездов и специфика восприятия города, которую мои коллеги-архитекторы называют «норностью» (спальные районы — это контейнеры для нор, метро — переход между норой-квартирой и норой-офисом).

В последние годы в Москве многое было сделано для возвращения жизни в общественные пространства, но сейчас процесс такой «ревитализации» затормозился. Отчасти в этом виноваты мы сами: тема публичных пространств очень быстро начала восприниматься в духе «хипстерского урбанизма» Ричарда Флориды и Яна Гейла — велодорожки, газоны для йоги и сладкая вата на открытом воздухе. Люди, вернувшие общественные пространства в фокус обсуждения и планирования, предпочли не вспоминать о том, что прообразом таких пространств является не бульвар для променада, а греческая агора или римский форум. Химкинский лес и поляна в Тропарево в куда большей степени общественные пространства, чем парк Сокольники.

А что насчет локальных сообществ?

Проблема локальных сообществ — это второй сюжет о коммуникации в городе. Две трети москвичей, постоянно проживающих в Москве, в ней не родились. Более половины не имеют здесь собственного жилья. Средняя продолжительность съема квартиры — 2-3 года. Иными словами, это город «кочевников», непрерывно перемещающихся между съемными «становищами» и офисными «степями». Поэтому почти невозможно ответить на, казалось бы, простой вопрос: сколько людей живет в Москве? По официальным данным — 12,5 миллиона человек. Но коллеги-экономисты посчитали, что ежедневно продукты питания в Москве потребляют 20 миллионов. И вряд ли двенадцать миллионов москвичей едят за двадцать.

Так что утверждение о «перенаселенности» Москвы нужно как-то скорректировать: кочевники не «перенаселяют» степь, в худшем случае — вытаптывают.

Метафора города кочевников хорошо описывает и отношение Москвы с окружающими ее территориями. Когда мы с коллегой Павлом Степанцовым пытались замерить плотность социальных связей в Москве и Подмосковье, то обнаружили, что вокруг Москвы уже сформировался «пояс отчуждения»: в близлежащих городах не остается собственно городской жизни — Москва перетягивает на себя все ресурсы (в первую очередь, конечно, человеческие).

Поэтому говорить о «локальных сообществах» (как это любят делать московские урбанисты) в такой ситуации — просто смешно. Как показали недавние исследования Московского института социально-культурных программ, какие-то локальные связи и идентичности сохранились преимущественно в Новой Москве и Зеленоградском АО. Но это как раз те территории, которые являются в наименьшей степени урбанизированными.

Платой за номадический образ жизни оказывается тотальное недоверие людей друг другу и тому месту, в котором они живут. Москва — редкий мегаполис, в котором родители провожают детей до метро и просят перезвонить, когда те выйдут в центре. Свой район проживания воспринимается как более опасный по сравнению с центром города (хотя статистика показывает прямо обратное: большинство преступлений совершается в центральных районах). По данным нашего исследования «Евробарометр в России» (РАНХиГС) и последних исследований Московского института социально-культурных программ (МИСКП), половина москвичей не знают своих соседей по лестничной клетке и, тем более, по подъезду. Более 60 процентов полагают, что возвращаться поздно вечером домой либо «опасно», либо «очень опасно». Около четверти населения России считают, что люди сами по себе — не такие уж злонамеренные существа и им в целом можно доверять, в Москве же этот показатель стремится к нулю (если точнее — так считает только один процент москвичей).

Отсюда упование на «культуру дворов» и «локальные сообщества», как на маленькие фабрики по производству доверия в городе. Тезис «нужно работать с локальными сообществами!» становится новым идеологическим клише (как несколькими годами ранее тезис «сделаем этот город интересным для жизни!»). Но я бы предостерег от такого коммьюнити-оптимизма. Город и соседство — слова-антонимы. В качестве последней иллюстрации приведу свежие данные из проекта «Механика Москвы» МИСКП. Выяснилось, что люди испытывают тревожность в отношении собственной территории проживания, если не знают в лицо никого из своих соседей и не имеют знакомых, живущих по соседству. Чувство небезопасности пропадает, если они начинают узнавать соседей в лицо и обзаводятся несколькими слабыми, приятельскими связями. Но когда у людей в их ареале обитания появляются сильные, дружеские связи и их число растет, чувство небезопасности и недоверия территории снова оказывается высоким. Когда соседи и друзья — одни и те же люди, это первый признак геттоизации. В конце концов, городское сообщество в его предельном выражении — не двор, а гетто.

Вы как человек, который считает себя москвичом, полагаете, что 12-20 млн жителей для Москвы нормальная цифра и снижать ее не надо? Что город, его транспортная система способны обслужить такое количество людей?

Повторюсь, кочевники не могут «перенаселить» степь. Если вы не можете с уверенностью сказать — 12 или 20 миллионов здесь живет — то и о перенаселенности говорить странно. 12 это много? А 11? А сколько нормально? И после чего начинается это «много»?

Дело не в «инфраструктуре» и не в «обслуживании», а в том «импакте», который люди приносят с собой. Экономический взлет Москвы 2000-х — отчасти эффект ее перенаселенности и гиперконцентрации ресурсов.

Хорошо, в вопросе количества жителей Москвы ваша позиция понятна. Но тут возникает другая тема — население столицы постоянно увеличивается. Вы сами упомянули про экономический взлет 2000-х, что спровоцировало приток в город новых людей. Отсюда вывод — если у нас в стране есть такой центр притяжения, который постоянно разрастается, то стоит ли оставить все как есть и увеличивать город и дальше? И тогда пусть у нас будет Москва, куда все стремятся переехать, пусть она расширяется, и через условные 30 лет она станет в два раза больше. В этом случае, проблема ли это — мегаполис, где через 30 лет будут жить, например, уже 40 миллионов человек? И надо ли решать этот вопрос, например, переносить какие-то административные учреждения, штаб-квартиры крупных компаний, развивать другие города и делать их более привлекательными для жизни?

Это хороший вопрос. Но сначала давайте разберемся с экономической предысторией. Был такой американский градостроитель Роберт Мозес, которому мы во многом обязаны обликом сегодняшнего Нью-Йорка и всеми ненавидимой идеологией «модернистского урбанизма». Мозес был чем-то вроде нью-йоркского Лужкова, но с лучшим пониманием городской экономики. Он понял, что главное конкурентное преимущество мегаполиса — это гиперконцентрация разнородных ресурсов на ограниченной территории. Его идолы — плотность, скорость, мобильность, которые позволяют сделать город «машиной экономического роста». Чем больше человеческих, экономических, административных и когнитивных ресурсов «спрессовано» в одном месте, тем выше отдача, тем быстрее темпы городского развития.

Теперь небольшое отступление. В 1997 году в Великобритании парламентская комиссия под руководством Рона Диринга пытается ответить на вопрос — почему шотландские университеты стабильно обходят английские по всем фронтам. Выясняется, что их конкурентные преимущества обусловлены исторически: первые («каменные») университеты Шотландии — Эдинбург, Абердин, Глазго и Сент-Эндрюс — основываются как центры политического английского влияния, а потому их строят в крупных городах того времени. Напротив, английские университеты Кембриджа и Оксфорда создаются вдали от городской суеты, по образу монастырей. Когда в XIX веке начинается стремительная индустриализация, городские университеты выигрывают именно за счет их расположения. Они становятся ресурсами экономического роста своих городов, а города — ресурсами их развития. Это о том, почему идеология гиперконцентрации — все университеты, фабрики, люди, деньги и власть в одном месте — не настолько абсурдная и устаревшая идея, как может показаться нормальному человеку.

Москва сегодня — это гипермобильный город. Эдинбург 1870-х и Нью-Йорк 1950-х одновременно. Не хочется говорить — Вена 1930-х, хотя в некотором отношении и эта параллель не лишена оснований. Экономический рост города в последние десятилетия — не столько причина, сколько следствие притока мигрантов. Причем мигрантов очень разных: здесь и квалифицированные молодые специалисты, готовые работать по 13-14 часов в сутки за еду и съемное жилье, и неквалифицированные рабочие мигранты, ставшие объектом невиданной Марксом эксплуатации. Люди, с презрительной гримасой рассуждающие сегодня о «проблеме миграции», это, как правило, те самые люди, чей доход и быстрый карьерный рост обеспечены притоком мигрантов, занявших места, которые в противном случае пришлось бы занять им.

Децентрализация Москвы — не просто утопия. Это антиутопия для города, представляющего собой плавильный котел людей, денег, власти и знаний. Пока дрова подбрасываются, он может позволить себе расти. 40 миллионов? Даже 50, если ничего не изменится. Но изменения неизбежны. Они могут быть спровоцированы как внутренними, так и внешними факторами.

С внешними факторами все более или менее понятно, и сейчас мы наблюдаем их действие на городскую экономику. Внутренние же изменения начинаются с вопроса: а каково это — жить в плавильном котле? Каково в нем растить детей и обеспечивать необходимые условия пожилым родителям? Если такие вопросы возникают, значит, стадия экономической предыстории, на которой город — это машина экономического развития, закончена.

Рост благосостояния имеет побочные эффекты: например, повышение ожиданий от качества городской среды. Люди больше не хотят жить и умирать в офисе или на стройке. Уже упомянутый «Евробарометр в России» зафиксировал два года назад интересный эффект: привлекательность Москвы начала стремительно снижаться, причем, внутри Москвы даже сильнее, чем за ее пределами. Сформировалась довольно заметная группа потенциальных мигрантов, которые качество городской среды ставят выше экономических возможностей. Тогда мы придумали с экономистом Сергеем Гуриевым проект: посчитать стоимость московского рубля. Потому что если вы зарабатываете деньги в городе, в котором не хотите их тратить, если чувствуете себя глубоко несчастным и при малейшей возможности уезжаете (к примеру, на выходные) куда-нибудь подальше, то, возможно, в какой-то момент вы предпочтете зарабатывать меньше, но в лучших условиях. И тогда московский рубль стоит дешевле, например, петербургского. Увы, по известным причинам (эмиграция Сергея Гуриева из России — прим. «Ленты.ру») проект остался нереализованным.

Тогда интересен такой момент: если привлекательность столицы снижается, качество городской среды не устраивает, то может ли Москва через те самые 30 лет стать городом только для мигрантов? Как вы говорите, «офис», только еще больших масштабов, где дома превратятся в условные общежития для рабочих и служащих, а сами москвичи, больше не желающие жить в «офисе», повально станут рантье и уедут, например, в комфортные загородные агломерации или какой-нибудь Таиланд? Многие уже сегодня так делают. Не станет ли Москва-2045 непригодным для нормальной жизни городом?

Нет, конечно, к 2045-му году Москва будет радикально децентрализована, все органы госвласти перенесут в Петербург и Владивосток, оставшиеся без работы мигранты разъедутся по другим городам и странам, а резидентальные районы, населенные преимущественно коренными москвичами, уместятся в пределах бульварного кольца. Люди снова станут ходить друг к другу в гости и перемещаться по городу пешком.

А что им еще останется делать при семидесятипроцентной безработице? Кстати, есть замечательное исследование школы Колумбийского университета о том, как меняется темп ходьбы мужчин и женщин в ситуации массовой безработицы. Выяснилось, что в наиболее суровые годы Великой Депрессии в США мужчины стали ходить по городу медленнее, а женщины — быстрее. Потому что у женщин, в отличие от мужчин, дел не убавилось.

Зелёная Москва-река, уголок дикой природы в «Сокольниках» и обновлённая Триумфальная площадь — The Village вспомнил итоги главных архитектурных конкурсов года

Развитие Москвы-реки

fbvkpn

 В настоящее время лишь 25 % из 220 километров набережных Москвы-реки вовлечены в общественную жизнь, а более 50 % труднодоступны или закрыты для пешеходов. В своей концепции бюро делает ставку на создание «портов будущего»: всего вдоль реки появится 11 масштабных и 26 локальных общественных пространств, задуманных как новые центры городской жизни и места пересадки на водный транспорт. Так, в Мневниковской пойме, куда планируют перевести Государственную Думу и Совет Федерации, Юрий Григорян предлагает разместить десяток парков, масштабную площадь и новый городской район, в котором будет ограничено автомобильное движение.

 Парк «Сокольники»

fbvkpn

 В этом году бюро Wowhaus совместно с британцами GroundLab выиграли конкурс на стратегию развития парка «Сокольники» на ближайшие 15 лет. Их предложение — создание «Посольства природы в Москве»: пешеходов и автомобильное движение разведут, а природный коридор Лосиного острова продолжат до центра «Сокольников». Фактически, это будут два парка: регулярный городской парк с кафе, выставочным центром и спортивными объектами будет постепенно переходить в настоящий лес, позволив отдыхающим наблюдать за дикими животными с пешеходных эстакад.

Существующая лучевая структура «Сокольников» при этом сохранится, но каждая просека получит уникальную функцию и оформление. Архитекторы также обещают убрать из парка заборы, при необходимости заменив их естественными преградами, пустить лёгкие автобусы по главным аллеям и сделать всё пространство доступным для инвалидов.

 Пушкинский музей

fbvkpn

 Долгое время ожидалось, что Пушкинский музей возьмётся реконструировать Норман Фостер: согласно его концепции, к 2018 году более десяти зданий ГМИИ на Волхонке были бы реконструированы в единое музейное пространство. Однако в июне 2013 года британский архитектор отказался от проекта, объяснив это препятствиями со стороны российской стороны, изолировавшей его бюро от процесса реконструкции.

В результате был проведён новый закрытый конкурс, победителем которого стало бюро «Проект Меганом», соревновавшееся с Сергеем Скуратовым и Владимиром Плоткиным. «Меганом» сделал ставку на бережное сохранение исторической застройки и организацию общественных пространств, объединяющих здания в единый музейный комплекс. Мотивируя решение жюри, главный архитектор Москвы Сергей Кузнецов также отметил продуманность концепции развития территории, благодаря которой возможна поэтапная реализация реконструкции музея.

fbvkpn

 Идея о создании парка на месте Ходынского поля появилась ещё в 2002 году, но то, каким он будет, стало ясно лишь этой весной. За это время на Ходынке успели возвести высотки жилого района «Гранд Парк», Дворец ледового спорта и даже самый большой торговый комплекс Европы «Авиапарк». А к 2018 году здесь появится словно сложенное из отдельных брусков эффектное здание Государственного центра современного искусства по проекту ирландского бюро Heneghan Peng Architects.

Итальянцы Land Milano Srl также решили построить свой проект на сочетании природы и искусства: парк на Ходынке будет наполнен художественными инсталляциями и общественными постройками. В зелёной зоне появятся открытый амфитеатр для летних представлений, площадка выставок перед зданием музея, светящийся луг, музыкальные фонтаны и даже огромные грибы-павильоны, которые защитят отдыхающих от дождя. А зимой в парке появятся особые лыжные маршруты. Городские чиновники обещают открыть парк на Ходынке одновременно со станцией метро — к 2016 году.

 Триумфальная площадь

fbvkpn

Столичный метрополитен изначально был не только стройкой века, прорывным средством передвижения, но и своеобразным «храмом» грядущего коммунизма, предвестником Москвы как мировой столицы  — наравне со знаменитыми высотками. Строительство метро было частью сталинского проекта, именуемого «Генеральным планом реконструкции и развития Москвы». В этом плане изначально, правда, о метрополитене не было ни слова. Однако когда план окончательно утвердили, уже была готова первая линия метро. Соответстветнно каждый этап строительства подземки сопровождался своей идеологией, которая формулировалась в зависимости от вызовов времени и политико-экономических задач.

Если посмотреть на станции первой очереди — а это «Сокольники»-«Парк культуры» на красной ветке и «Охотный ряд»-«Смоленская» на синей — то они могут показаться довольно скромными по оформлению и вроде бы не отвечающими сталинскому ампиру. Но не стоит спешить с выводами. Сегодня станции первой линии — это не совсем то, что открывалось перед глазами восхищенных горожан 1930-х. В результате оттепели, политики ускорения и сухого закона многое в облике станций изменилось: керамическая облицовка стен потемнела, на некоторых станциях были заменены полы, убрали большое количество скульптур. Вместо сделанных по индивидуальным проектам бра, торшеров и люстр, установили обыкновенные люминисцентные лампы.

Но, как бы то ни было, идеологический заряд этих станций все-таки очень силен. Взять хотя бы «Кропоткинскую». Тогда она называлась «Дворец советов» и из нее предполагался выход не к Храму Христа Спасителя, а к главному советскому зиккурату, Дворцу советов, который так и не был построен. В общем, «Кропоткинская» — это же точная копия египетских храмов. Не хватает только факелов на стенах. Но тусклый свет ламп, спрятанных в колонны, отлично имитирует мистическое освещение.

Для первой очереди подземки было характерно индивидуальное оформление каждой станции с четко продуманной режиссурой декора и идеологической насыщенностью. Станции второй и третьей очереди, с конца 30-х до начала войны, в принципе проектировались по сходным с первой очередью принципам, однако, отделывались они уже несколько побогаче.

Идеологический посыл, тем не менее, остался все тот же. Метро — это храм новой веры. Взглянуть хотя бы на «Белорусскую» или «Динамо». Ничего не напоминает? Это же чистая базилика, характерная для католического культового зодчества. Три нефа, сводчатый кессонированный потолок. Если бы вместо эскалатора был венец капелл, то складывалось бы ощущения будто ты не в метро, а в Сантьяго-де-Компостела.

Собор парижской Богоматери на Белорусской

Вторая мировая приостановила метростроительство. Зато победа дала повод строить станции небывалого размаха и красоты. Вспомните «Киевскую» кольцевую. Золото, мозаика, мрамор, гранит. Это хоть и не храм, но уж точно Версаль. В столице страны победителя каждая станция должна быть как минимум Зимним Дворцом. «Комсомольская» кольцевая — ну чем не Зимний?

Разумеется, принципы оформления станций оставались теми же, что и прежде. Каждая станция должна быть уникальной. Увы, этот подход был упразднен Хрущевым.

Хрущевская эпоха в строительстве Московского метро началась с «кастрации» архитектурного проекта станций Рижского радиуса. Там была запланирована роскошная отделка, но от ее реализации в итоге отказались.

Чтобы понять «дух эпохи» — можно взглянуть на «Фрунзенскую». В ее отделке как будто чего-то не хватает. Очень много свободного ничем не занятого пространства. Хотя, эта станция выполнена ещё по индивидуальному проекту.

Позже Никита Сергеевич решил пожертвовать уникальностью станций в целях экономии средств. Теперь станции выполнялись по типовым проектам, и с этих пор стало трудно отличить «Первомайскую» от «Водного стадиона», а «Водный стадион» — от «Коломенской».

В 70-х — 80-х традиции, заложенные Хрущевым, в общем-то сохранились. Станции делали в основном типовые, зато в огромном количестве. Метро тогда развивалось быстрыми темпами, пожалуй, быстрее только сейчас. Утилитарный подход к строительству диктовался не столько экономическим положением страны, оно-то как раз в годы Брежнева, например, было очень даже не плохим, сколько возрастающими нуждами стремительно увеличивающегося  мегаполиса.

К сожалению, у всего есть своя цена: за возможность быстро перемещаться по городу приходится платить эстетикой. В 90-х ситуация так же не слишком поменялась. Хотя, в эти годы начали чуть больше внимания уделять индивидуализации станций. Декор, конечно, был простой и не богатый, но хотя бы он давал возможность безошибочно отличать «Братиславскую» от «Марьино», например.

Марьино вы точно ни с чем не спутаете

Задавался я вопросом, какова идеология строительства метро сейчас. Наверное, ее можно сформулировать так: комфортный европейский город с комфортным общественным транспортом. При этом ставится амбициозная задача — к 2020 году к имеющимся 300 км линий подземки добавить еще 150. То есть за 9 лет стройокмплекс Москвы должен проложить половину из 300 км, построенных за предыдущие 76. Кроме того есть потребность найти компромисс между хрущевской унификацией и сталинским курсом на уникальность.

Каждая станция мало того, что должна иметь свое собственное и симпатичное лицо, так ещё и стоимость проекта нельзя раздувать. Хорошим решением для поиска дизайна новых станций стал объявленный международный архитектурный конкурс на оформление станций «Солнцево» и «Новопеределкино». В прошлую пятницу определились 10 финалистов, проекты которых отвечают духу нашего времени. С их работами можно ознакомиться тут, а я приведу наиболее понравившиеся мне проекты.

Считаю, что «Солнцево» должно выглядеть вот так (нравится мне этот жизнерадостный поп-арт):

Ну а «Новопеределкино пусть будет таким (хипстерская хохлома — это очень мило и современно):

Интересно все же проследить, как столичная подземка, побывав храмами и дворцами, ударялась в обезличенность и теперь переформатируется в комфортные чилауты. Московскому метро меньше ста лет. По историческим меркам — это не так уж и много. Однако,  сколько событий пережил этот метрополитен и каждое оставило свой след в его облике.

Snob.ru